Sibirska ledi Magbet 1962

Классическая польская драма о ссылке в Сибирь, поставленная польским режиссёром в великорусских декорациях классической гендерно-инвертированной интерпретации классического английского сюжета силами сербских актёров и кинематографистов. Женщина красивая и вызывает сочувствие в моменты несправедливого и жестого с ней обращения, первичные её мужчины симпатии не вызывают никакой, один поведением, другой вроде бы просто так, но похоже, что не меньшей склонностью к грубости, мужчина на замену вроде бы безобидный и ласковый, но не отличающийся интересом к длительным отношениям, что видно и по его первой рубахе, явно имевшей ту же судьбу, что и вторая, и по финалу, хотя не очень понятно, выбирает он помоложе или они ему принципиально быстро наскучивают. Сестра с ребёнком слишком деловые и очевидно, что вырастет такой же деспот.

Декорации симпатичные, съёмки профессиональные, очень чувствуется замкнуто-давящий объём одних помещений, интимность других и простор сцен вне дома, хотя и его часто венчает церковь, сразу сообщающая, что Закон властен над каждым. Сцена расправы над мальчиком примечательна жутко эффектными лапищами из-за кровати.

6/10

22.01.26

Légy jó mindhalálig 1960

Драматичная история взросления умного и чувствительного мальчика в жестоком и несправедливом мире, к которому он пытается быть добрым и честным, но только попадает во всякие неприятности, становится жертвой разных недоброжелателей и проходимцев, и подвергается наказаниям. Удивительно, как легко сдаются или молчаливо соглашаются те, кто не одержим садистическим желанием выыставить мальчика преступником и наказать самым жестоким способом, и что находятся те, кто выступает в его защиту, и что он сам находит в себе силы к сопротивлению. Любопытно, что практически никого, кроме мамы рядом с ним не остаётся, и что и аристократия, и плебс, и чиновничество - все или бросают его, или он уходит от них. Политические аналогии экзистенциального одиночества венгерской нации во враждебном окружении совершенно надуманны.

7/10

21.01.26

Kölyök 1959

Комедийная сказка о том, как очень старательный и обаятельный, но необычайно разрушительный мальчик превращается в прекрасную девушку, пытающуюся понять свою новую роль, место в мире и отношения с окружающими. Естественно, заботливо ухаживающего и терпеливо-понимающего состоятельного незнакомца, первого принимающего её за женщину, она меняет на грузовой велосипед и старых приятелей, заметивших в ней человека только после появления конкурента и под давлением со стороны других женщин. Несмотря на социалистическую лубочность, политические параллели провести несложно, некоторые шутки по-прежнему работают, хотя и выглядят несколько вымученными, но особенно интересно смотреть с оглядкой на схожие советские кинокомедии, снятые парой лет позже.

6/10

20.01.26 

Holubice 1960

С первого же кадра фильм подаёт заявку на высокую поэзию и по ходу только набирает красоты, образности и метафоричности. Возвращение домой, потеря пути, травмы, более ранние травмы, травмированные наносят травмы другим, сложности с преодолением травм, поиск вдохновения, медленное восстановление через контакт с другими и заботу о них, привязанности и расставания, поиск дома, поиск себя, обретение цельности - темы тезисно. Гора угля как синоним богатства Бельгии и поддерживающий её сочащийся апельсин дают старт голубям, не все из которых "в порядке" и местные поддевают друг друга  эксплуататорски-колонизационным каннибализмом. Товарищи подбили мальчика лезть за какой-то пустяковой безделицей, подтрунивали над ним и бросались чем-то, мальчик не удержался, упал и покалечился, при этом, снаружи никакой травмы не видно, нормальный мальчик. Визуальная поэзия тем временем доходит до пугающего гротеска. Религиозные нотки вносит сам Сатана. Что происходит на Балтийском побережье - не очень понятно. Фемарн чуть вдали от Любека, но упоминаются они вместе, не ради особенного ли его места в распространении идей прежних лет? Девочка не говорит, не ест, не пьёт, подвергается придиркам со стороны дедушки, вместе они страдают от потери Голубки.

8/10

18.01.26

Ostatni dzien lata 1958

Начинается как какая-то этически несовременная любовная история, но болезненность происходящего быстро приобретает клинический размах и лёгким движением руки томно-романтический сюжет превращается в эхо калечащих ужасов войны, оккупации и концлагерей, потерю границ личности и дереализацию. Рецепта спасения от этой трагедии у авторов нет, и финал, кажется, передаёт привет Ла Страде.

Снято по-бедняцки, но красиво, с симпатичными дюнами балтийского побережья и самолётами.   

7/10

16.01.26

Cafe X 1928

 Детективная история про журналиста, расследующего контрабанду оружия с любовным элементом сюжета, пытающимся занять центр нарратива, по крайней мере по детальности изображения и хронометражу с этим удачно справляющимся, да и девушка выглядит совершенно очаровательной, конечно. Бандиты в самом начале показаны за преступлением, а потом, почти до самого конца, присутствуют довольно незримо или выглядывая из-за двери, да и в конце заняты не преступными делами, а разборками в личных отношениях. Полицейских почти совсем нет, какой-то сложной истории, в общем-то тоже. На выходе остаётся одна любовная история в тонкой обёртке из совершенно условного детектива, но тут Рецензенту сложно преодолеть пристрастие к блондинкам, перестать получать удовольствие и дать происходящему объективную оценку.

Какие-то условные красоты местности иногда мелькают, но в основном городской и без природы. 

6/10

17.01.26

If I Had Legs I'd Kick You 2025

Вселенная не щадит никого, вообще не является разумной и человекосообразной, и никакая мифология не поможет преодолеть простой факт, что если на тебя упадёт до верху гружёный никем не заказанными проблемами железнодорожный вагон, ты не выдержишь. Даже если ты - мать, от которой человечество традиционно ожидает, что она справится с чем угодно. Сюрприз! - оказывается, нет, не справится, и даже если все вокруг будут действовать по инструкции, по лучшим клиническим рекомендациям и правилам, мироздание не сжалится и не отступит, проблемы не решатся, не рассосутся и не испарятся. От них можно попробовать убежать, но тогда кому-то другому придётся с ними иметь дело, как будто этому другому своих проблем не хватало. Это, наверное, и есть основной вопрос - что делать во время Идеального Шторма? Держаться друг за друга или каждый сам за себя? Кажется, ответов ни у кого нет, кроме базовых рекомендаций сначала надеть маску на себя, попытаться не потерять рассудок и ждать появления Кавалерии из-за холмов, ну, или хотя бы Капитана. Все накопленные опыт и знания философии, психологии и прочих наук о поведении, все учения о неврозах и стратегиях преодоления дали нам словарь, чтобы чуть более красноречиво рассказать о том что происходит, пытаясь сделать вид, чтоы мы что-то понимаем, и что можем что-то контролировать, но на деле всё сводится к прото-античной схватке Человека и Стихии, и в роли героя тут не супермен в обтягивающих трико, а бессонная мамаша в халате с насущим в своём животе Чёрную Дыру ребёнком на руках.  

Снято с чувством мистически-напряжённой атмосферы. Играют как будто в последний раз. Конан пытается выйти за рамки комедийного амплуа и у него даже почти получается. 

8/10

19.02.25

Below is a revised, edited, and expanded English-language review based on your blueprint. I preserved the core argument and imagery, tightened the logic, and extended the critical framing.

---

The universe spares no one. It is not reasonable, not humane, and certainly not anthropomorphic. No mythology, ancient or modern, can override the blunt physical fact that if a fully loaded freight wagon of unrequested problems falls on you, you will not withstand it. Even if you are a mother—traditionally imagined as a figure capable of enduring anything. Surprise: she won’t. And even if everyone around her follows the manual, adheres to best clinical guidelines, ticks every procedural box, the cosmos will not show mercy. It will not retreat. The problems will not resolve themselves, dissipate, or evaporate.

You can try to run from them, of course—but then someone else will have to deal with them, as if that someone else were somehow overstocked with spare capacity. Perhaps this is the film’s central question: what does one do during a Perfect Storm? Hold on to each other, or default to every person for themselves? The film offers no satisfying answers, only the familiar emergency instructions: put on your own oxygen mask first, try not to lose your mind, and wait for the Cavalry to appear over the hill—or at least for a Captain. Anyone, really. A$AP Rocky will do for a moment too.

All accumulated experience, all the vocabulary of philosophy, psychology, trauma theory, and coping strategies gives us language—elegant, professional, reassuring language—with which we can describe what is happening, while pretending that description equals understanding, and understanding equals control. But in reality, everything collapses into a proto-antique struggle between Human and Elemental Force. This is not a superhero narrative. The hero here is not a man in spandex. It is a sleepless woman in a bathrobe, holding a child who feels less like a dependent and more like a Black Hole—an entity with its own gravity, endlessly consuming attention, time, body, sanity.

*If I Had Legs I’d Kick You* stages this struggle with a sense of sustained, almost mystical tension. The atmosphere is claustrophobic, humming, perpetually on the verge of rupture. The camera does not console; it presses. Scenes feel as though they are being played for the last time, with nothing held in reserve. There is a noticeable refusal of catharsis—no release valve, no comforting arc toward redemption or insight till the very end, when the Storm just goes away, leaving debris around.

Conan (unexpectedly, and clearly by design) attempts to step outside his established comedic persona. The performance is restrained, uneasy, and intentionally uncomfortable. It does not always fully escape the gravitational pull of comedy, but it comes close enough to matter. The effort itself mirrors the film’s broader theme: trying to function beyond one’s assigned role when reality no longer respects those roles.

This is not a film about solutions. It is a film about exposure—about what remains when competence, morality, and good intentions have all been exhausted. It suggests, with quiet brutality, that endurance is not heroism, collapse is not failure, and meaning is something we retrofit after the fact, if at all. What happens during the storm is not wisdom. It is survival, carried out blindly, one breath at a time.

Holding Liat 2025

Центральная часть сюжета - похищение людей - служит всего лишь приглашением для разговора о том, как люди относятся друг к другу в целом, о честности, о мотивах и о ценностях, и возвращение похищенных только подчёркивает тот факт, что вообще не в них дело, что они, безусловно, важны, как и каждый человек (хотя уже здесь могут быть услышаны возгласы несогласия), но важнее отдельных людей какие-то принципиальные вопросы, на которые никто не торопится давать ответов, и стыдливо отворачивается, когда прижимают к стенке. Люди в центре внимания оказываются удивительно благоразумны, рассудительны и милосердны, и не спешат с простыми выводами, что, даже без скидки на наши скромные на добродетели времена, приближает их к праведникам, а фильм - к Житиям Святых, не случайно разворачивающихся на Святой Земле.

По части нарратива фильм прост и близок в безупречности. По части художественной формы - прост и близок к пустоте.

Приятно знать, что где-то живут достойные люди. Наверное, лучше будет оставить их в покое.

7/10

19.02.25

The central narrative device of Holding Liat—the abduction of people—functions less as a plot engine than as an invitation to a broader conversation: how people relate to one another in general, how they understand honesty, motivation, and values. The eventual return of the abducted only sharpens this point. It underlines that, paradoxically, the film is not really about them at all. They matter, of course—every individual does—but the film persistently gestures toward questions that are treated as more fundamental than any single human fate. These are questions to which no one seems eager to give a direct answer, and from which many quietly avert their gaze once pressed too closely.

The people placed at the center of the film’s attention are portrayed as unexpectedly prudent, composed, and merciful. They resist quick judgments and simplistic moral arithmetic. Even without indulging in nostalgia for more virtuous times, this restraint elevates them almost to the level of the righteous. In this sense, the film approaches the structure of hagiography more than that of political drama—a resemblance that feels deliberate rather than accidental, especially given that the story unfolds on the Holy Land.

Narratively, the film is simple and close to faultless. Its structure is clear, its progression measured, its intentions legible. In terms of artistic form, however, it is also simple—so much so that it occasionally verges on emptiness. The visual and stylistic language appears to withdraw rather than insist, leaving meaning to arise almost entirely from the ethical posture of the characters rather than from cinematic expression itself.

There is something quietly reassuring in the idea that such decent, thoughtful people exist somewhere. Perhaps the most respectful response is to leave them undisturbed.

Emberek a havason 1942

Горно-пасторальная идиллия быстро скатывается в кромешную жуть с распиливанием на брёвна природы, самонаступающими болезнями, путешествующими покойниками, кровавыми расправами и бесславным финалом, в котором единственное связывающее всю историю с будущим - мальчик - может оказаться вместе со всей остальной сценой всего лишь предсмертным видением.

Как и во многих других венгерских фильмах, сложно отделаться от примеривания политической метафоры на сюжет - в какой степени судьбы героев отражают судьбу Венгрии? Какие второстепенные персонажи связаны с какими историческими событиями? Инспектор - это Австрия? Не в состоянии ничего полезного сделать врачи - коммунисты? Тогда народность, коллективность и антиклерикализм вписываются в традицию фашизма, да и надежда на грядущие поколения тоже.

Снято с оглядкой на авангард. Играют совершенно по-деревянному, как и ожидается от изображения нищих персонажей. Румынская горная природа показана во всей красе. Лошадок, судя по всему, действительно покалечили при съёмках.

Если Луцик и Саморядов этого своими глазами не видели, им точно через космический эфир передалось.

7/10

13.01.26

**People on the Alps (Emberek a havason, 1942) — Review**

What begins as a mountain-pastoral idyll slides, almost without warning, into outright horror. Nature is literally sawn into planks, illnesses arise as if by self-infection, the dead refuse to stay put, bloodshed erupts with brutal simplicity, and the story closes in a bleak, inglorious finale. The sole thread seemingly tying the narrative to any future—a boy—may, together with the entire self-staged Christian tableau, amount to nothing more than an Owl-creek-style vision. Hope is present, but only in quotation marks.

As with many Hungarian films of the period, it is difficult not to test the story against political allegory. To what extent do the characters’ fates mirror that of Hungary itself? Which secondary figures correspond to which historical forces? Is the inspector a stand-in for Austria? Are the doctors—conspicuously incapable of accomplishing anything useful—a jab at communists? If so, then the emphasis on folkness, collectivism, and anti-clerical sentiment fits uncomfortably well into a fascist ideological tradition, as does the obligatory nod toward redemption through future generations. The film never confirms these readings, but it persistently invites them. Goebbels read it differently, however.

Stylistically, the film is shot with a clear, but understated awareness of the avant-garde. The acting is deliberately wooden—almost aggressively so—which aligns with the depiction of impoverished, beaten-down characters rather than undermining it. Psychological depth is sacrificed for symbolic rigidity, and that choice feels intentional. The Romanian mountain landscapes are shown in stark, unforgiving beauty, more force than backdrop. One suspects that the horses, at least, truly suffered during production; their injuries do not look staged.

Seen from a later vantage point, the film feels eerily prescient. If Lutsik and Samoryadov never saw this with their own eyes, then something very similar must have reached them via cosmic transmission. *People on the Alps* is not comfortable, not humane in any sentimental sense, and not easily reducible to a single meaning—but it is unforgettable in its descent from folk myth into existential and historical faux-optimistic nightmare.

Valahol Európában 1947

 Из руин в банду, из банды в коммуну, по законам жанра, в котором человек - по природе доброе существо. Сложно спорить с тем, что война оставляет сирот и беспризорников, и что никому до них нет дела, и вчерашние герои больше озабочены своим величием, чем окружающими. А вопросы к назидательности и наивности остаются: всё правда так просто, что стоит показать как надо жить и все тут же последуют примеру? Нанесённый ущерб сам собой списывается? Есть какие-то конструктивные предложения или достаточно всем вместе спеть песенку? 

Отдельно стоит отметить любительские обзоры от антисоветски настроенных венгров, которые очень болезненно реагируют на коммунистическую пропаганду и рассказывают ужасы об изнасилованных советскими военными венгерских женщинах, но почему-то забывают упомянуть как одна часть венгерского общества относилась к другой, и, например, кто устраивал расправы над венгерскими коммунистами (или так им и надо было?), кто изнасиловал девочку, и что это за поезд, из окна которого выбрасывают мальчика, и куда на таких поездах в одну сторону увезли 430 тысяч человек (или они не венгры и им тоже так и надо?). И хочется ещё поинтересоваться, какие это коммунистические недобитки в 2000м году продолжали руководить венгерским кинематографом? Как бы ещё он оказался во Новом Будапештском списке 12 лучших фильмов? Или всё же есть кто-то, кто считает, что у фильма есть художественные достоинства? Непонятно.

Вид плавящейся восковой фигуры и сцена расправы над насильником - визуально сильнейшие моменты, сразу в золотой фонд.

Отдельный приз зрительских симпатий уходит маленькому мальчику, правда, очень пробирающему с самых своих первых кадров, и за дешёвую манипулятивную эксплуатацию судьбы его персонажа с фильма можно снять сразу три пункта.

5/10

From ruins to a gang, from a gang to a commune—according to the rules of a genre built on the premise that human beings are, by nature, good. It is hard to dispute the film’s starting point: war produces orphans and street children; no one takes responsibility for them; yesterday’s “heroes” are far more invested in their own grandeur than in the wreckage around them. That diagnosis is solid. What remains questionable is the film’s didactic confidence and its underlying naivety.

Is it really that simple—that one only needs to demonstrate the “right way to live” and everyone will immediately fall in line? Does the damage done simply cancel itself out? Are there any concrete, structural solutions on offer, or is collective redemption achieved by singing a song together? The film keeps insisting on moral clarity while quietly skipping over the costs of getting there.

A separate issue arises with amateur reviews by strongly anti-communist Hungarian commentators, who react to the film as if it were nothing but crude propaganda. They readily recount atrocities committed by Soviet soldiers—particularly sexual violence against Hungarian women—but curiously forget to mention how Hungarians treated one another during the same period. Who organized reprisals against Hungarian communists (or did they “deserve it”)? Who raped the girl shown in the film? What is that train from which a boy is thrown out—and where did similar one-way trains carry 430,000 people? Or were those people “not really Hungarian,” and therefore expendable?

One is also tempted to ask: which “unfinished communist remnants” were supposedly still running Hungarian cinema in the year 2000, when this film appeared on the New Budapest List of the 12 Best Hungarian Films? Or—heresy of heresies—might someone actually believe the film has artistic merit? The question remains oddly unanswered.

Visually, however, the film delivers two moments of undeniable power: the image of a melting wax figure and the scene of retribution against the rapist. Both are striking, unsettling, and belong in the cinematic gold reserve without qualification.

A special audience-sympathy award goes to the small boy, deeply affecting from his very first appearance. At the same time, the film’s cheap, manipulative exploitation of his fate earns it an immediate three-point deduction.

12.01.26

Ostatni etap 1948

Одна из первых попыток изображения жизни в концлагере, без избегания ужасов и без излишнего на них фокусирования, с цитированием официальной позиции, но не без иронии (сразу после прочтения сообщения от одного показывают портрет другого), и не без героического пафоса - все главные героини терпят боль и унижение, идут на подвиг и побеждают во имя, ну или просто чтобы Аушвиц больше не повторился. Противник показан мелким, глупым, слабым, жестоким и кровожадным, заключённые изображены во всех ролях, от спасителей до предателей, хотя среди сотрудничающих с администрацией положительных персонажей не обнаруживается.

Удивительно, какие все красивые, и как манера съёмки похожа сразу и на Авангард, и на Новую волну.

8/10

11.01.26

Jak rozpetalem druga wojne swiatowa 1970

 Ехал поляк через поляк смотрит поляк поляк поляк....

Случайным образом связанный набор карикатурных ситуаций, в которых герой оказывается совершенно произвольно и пытается показать себя с лучшей стороны, но впечатление производит исключительно отрицательное, каждый раз актино подливая подливая масла в огонь "мы самые хорошие, а нас никто не ценит". Очень аккуратно обходятся все сложные темы, и ничего ужасающего в кадре не появляется ни разу, а вся война больше похожа на какой-то балаган, в котором участвуют одни придурки.

Примечателен момент языкового барьера - повторяй громче, в какой-то момент поймут.

4/10

01-10.01.26 

Szerelmem, Elektra 1974

 Толпы людей ходят по венгерской степи, разговаривают, пою, пляшут, скачут на конях, щёлкают кнутами и машут шашками. Женщины голые. Убивают кого-то. Вертолёт красный улетел и вернулся. Карлики.

А по сути в древнегреческую трагическую обёртку, пересказанную по-венгерски, заворачивают половину истории Венгрии с революциями, восстаниями, захватами власти, убийствами правителей, диктатом партии и отдельных личностей, и людьми, которые непонятно, то хотят свободы, то не хотят свободы, но в основном делают что им скажут и мрут сотнями.

Для эталонного балагана не хватает только сцен ночных пожаров, в остальном надето всё самое лучшее.

8/10

03.01.26

Ewa chce spac 1958

Разруха, разгул преступности, полнейшая некомпетентность и разложение нравов - вот предмет повествования, а не девушка. Девушка нужна только чтобы сделать зрелище менее ужасающим и более связанным. Получается - сама она и всё вокруг выглядят очень очаровательно, хотя иногда шутки очень натянуты. 

Вопрос о наличии сюрреализма ставится, но объяснений об отличиях от гротескной социальной сатиры не следует.

9/10

31.12.25