Holding Liat 2025

Центральная часть сюжета - похищение людей - служит всего лишь приглашением для разговора о том, как люди относятся друг к другу в целом, о честности, о мотивах и о ценностях, и возвращение похищенных только подчёркивает тот факт, что вообще не в них дело, что они, безусловно, важны, как и каждый человек (хотя уже здесь могут быть услышаны возгласы несогласия), но важнее отдельных людей какие-то принципиальные вопросы, на которые никто не торопится давать ответов, и стыдливо отворачивается, когда прижимают к стенке. Люди в центре внимания оказываются удивительно благоразумны, рассудительны и милосердны, и не спешат с простыми выводами, что, даже без скидки на наши скромные на добродетели времена, приближает их к праведникам, а фильм - к Житиям Святых, не случайно разворачивающихся на Святой Земле.

По части нарратива фильм прост и близок в безупречности. По части художественной формы - прост и близок к пустоте.

Приятно знать, что где-то живут достойные люди. Наверное, лучше будет оставить их в покое.

7/10

19.02.25

The central narrative device of Holding Liat—the abduction of people—functions less as a plot engine than as an invitation to a broader conversation: how people relate to one another in general, how they understand honesty, motivation, and values. The eventual return of the abducted only sharpens this point. It underlines that, paradoxically, the film is not really about them at all. They matter, of course—every individual does—but the film persistently gestures toward questions that are treated as more fundamental than any single human fate. These are questions to which no one seems eager to give a direct answer, and from which many quietly avert their gaze once pressed too closely.

The people placed at the center of the film’s attention are portrayed as unexpectedly prudent, composed, and merciful. They resist quick judgments and simplistic moral arithmetic. Even without indulging in nostalgia for more virtuous times, this restraint elevates them almost to the level of the righteous. In this sense, the film approaches the structure of hagiography more than that of political drama—a resemblance that feels deliberate rather than accidental, especially given that the story unfolds on the Holy Land.

Narratively, the film is simple and close to faultless. Its structure is clear, its progression measured, its intentions legible. In terms of artistic form, however, it is also simple—so much so that it occasionally verges on emptiness. The visual and stylistic language appears to withdraw rather than insist, leaving meaning to arise almost entirely from the ethical posture of the characters rather than from cinematic expression itself.

There is something quietly reassuring in the idea that such decent, thoughtful people exist somewhere. Perhaps the most respectful response is to leave them undisturbed.